Название: «Going to Marakkesh»
Автор: Edmondia Dantes
Переводчик: Jyalika
Бет: Убили
Рейтинг: Сломался. Детей к экрану не подпускать.
Пэйринг: L/Лайт
Жанр: романс, драма, АУ
Размер: миди 14/15
Краткое содержание: Это неправильно и вообще аморально – пытаться убить что-то дважды.
Начало: http://www.diary.ru/~jyalika/p105121223.htm
Разрешение на перевод: получено.
Размещение: только с моего разрешения!
Оригинал: http://www.fanfiction.net/s/5027269/1/Going_to_Marrakesh
Дисклаймер: не мое, ничего не воровал, никому не предлагал и ни за что не привлекался!
Предупреждения: яой, текст – сплошная психоделика, POV Лайта.


читать дальше

- - -
Golden Boy
- - -

Отец ушел в другую комнату, а остальные отправились за Тетрадью Мисы, и они снова остались вдвоем. Лайт лениво раскинулся на диване и наблюдает сквозь полуопущенные ресницы за тем, как работает L, отправляя е-мэйл за е-мэйлом, подготавливает всю документацию для сдачи Хигучи властям, мастерски избегая всякого упоминания о тетрадях в своих отчетах и акцентируя вместо этого все внимание на том, какую опасность представляют его глаза. Лайт еле сдерживает ухмылку, пробежав глазами один особенно язвительный отчет для отдела по борьбе с преступностью – что и неудивительно, L натура на редкость мстительная, но Лайту он нужен именно таким.

Лайт долго ерзает, пихается и даже нарывается на несерьезную драку, но все же отвоевывает себе право свернуться рядом с ним калачиком, положить голову ему на плечо и закрыть глаза. Приглушенное клацанье цепи уже давно стало привычным, и у L самое костлявое тело в мире, а еще у него выпирают ребра, но Лайту, зажатому между этим мешком костей и диваном, тепло и уютно. Он вздыхает мягко, сонно, жалея, что не может поднять ставшую чересчур тяжелой руку и прикрыть ей глаза. Уже успев соскользнуть в легкую дрему, он недовольно прищуривается, когда возвращается отец. Тот, пошатываясь, подходит к стоящему напротив креслу и тяжело в него опускается, бледный, замотанный. Лайт вспоминает, что он не так давно жаловался на боли в суставах, ранний артрит, скорее всего, и чувствует, как внутри поднимается что-то, отдаленно напоминающее жалость, но сразу же проходит.

«Лайт…можем мы с тобой поговорить наедине?»

Тот, застигнутый врасплох посредине зевка, сонно хлопает глазами в сторону отца, а потом хмурится, неприятно удивленный его просьбой. «…наедине?» - повторяет он без всякого энтузиазма, косясь на L. «Как хочешь, пап, но Рюузаки вряд ли позволит …»

«Совсем наоборот», - протягивает L, и Лайт замирает, сам не зная почему. «Думаю, это отличная идея. Вам двоим есть что обсудить…и второй кабинет для допросов как раз свободен».

Сойчиро хмурится и теребит нервными пальцами ворс на подлокотнике своего кресла. «…Рюузаки, я имел в виду с глазу на глаз, а не под наблюдением».

L молчит несколько долгих секунд, и тишина эта такая же напряженная, как и его следующие слова. «Я просто не хочу, чтобы ваш сын вас убил».

Лайт посылает ему яростный взгляд и отвечает, не столько ради отца, сколько в угоду собственной ущемленной гордости. «Ты прекрасно знаешь, что я еще не убил ни одного человека, которого знал бы в лицо, и уж точно не стал бы убивать собственную семью…»

«Знаешь», - прерывает его L задумчиво, - «я ведь так и не вернул Мисе ее телефон».

Лайт даже не вздрагивает, но приятное тепло, разливающееся по его телу, вдруг резко охладевает под давлением тихой, крадущей дыхание злости. Ты не считаешься, думает он, чувствуя, как глаза застилает красный туман, а губы кривятся в зверином оскале, не считаешься и все тут, и ты это понимаешь, лицемерная скотина!

«Лайт…?» - осторожно спрашивает отец, и только после этого он находит в себе силы оторвать взгляд от невозмутимой фигуры детектива.

«Что? …а, да. Конечно, отец».

Выходя из комнаты, Лайт кидает взгляд через плечо и чувствует прилив какого-то совершенно неожиданного облегчения, заметив, что L все еще за ним наблюдает. Кто-то, наверное, в таких случаях благодарит бога, но единственный бог, которого знает Лайт – он сам, и поэтому он не говорит ничего.

Спустя пять минут, проведенных в тяжелом молчании, они заходят в кабинет для допросов номер два, и Лайт сразу чувствует, что ему тут совсем не нравится. Здесь есть стол, два стула, одна очевидная камера у потолка и еще, наверняка, с десяток запрятаны по всем углам, а напротив него стоит отец, окруженный пустыми стенами и железной дверью толщиной в три сантиметра. Идеальное обезличивание, идеальный минимализм, идеальная обстановка, чтобы сводить заключенных с ума.

Впервые за последние несколько месяцев рядом с Лайтом нет L на расстоянии вытянутой руки. Его это по какой-то причине тревожит, и собственное волнение по такому глупому поводу расстраивает еще больше, ну что за дурь в голову лезет, полный идиотизм, он же бог, а не ребенок, и уж точно, стопроцентно, не жертва.

Он никогда не врал самому себе и прекрасно знает, что никого еще не убил из своих знакомых отнюдь не из любви или преданности семье.

L наблюдает за ним, и впервые Лайт не может вернуть его взгляд. Это заставляет Лайта неприятно поеживаться и вспоминать о том, какие у него губы на вкус, прикосновение его холодных пальцев к разгоряченной коже в темноте, изгиб его горла и капельки пота на висках, и сбитое дыхание. Как бы близко они ни были друг к другу, этого всегда недостаточно, и Лайт хочет просочиться в него сквозь поры, снять с него кожу, слой за слоем, как с апельсина кожуру, и погрузиться в него, раз и навсегда, просто чтобы быть уверенным, что тот от него уже никогда не сможет уйти.

Драгоценность ума в прямом и переносном смысле, думает Лайт, но если то, что L напевал себе под нос всю последнюю неделю – правда, то все хорошее уже никогда не сбудется. Он кидает злой взгляд вниз, на стальные браслеты на запястьях, на оковы из плоти, металла и камня, что не дают ему приблизиться к тому, от кого он и так никогда не мог убежать.

Поляризованные магниты, думает он, и замки, и ключи, и сама идея о двух предназначенных только друг другу людях глупа, надуманна романтиками-идеалистами, чтобы облегчить свое одиночество и сократить необозримое расстояние. Фантазии, они все друг на друга похожи, а мечта – это та же фантазия, слишком красивая, чтобы иметь право на существование в реальном мире, продукт утонченно искаженного ума, и тишина между одним биением сердца и другим, и уродливый мир невыразимо прекрасен.

Проходит всего пять минут, а Лайт уже скучает. Значит, все-таки, зависимость, с довеском из притяжения и беспокойства, и он все это спланировал заранее, он знал с самого начала, что подобраться придется близко, а к себе подпустить еще ближе, и с каким бы азартом не увлекались они игрой со своими пешками, танцевали они только друг для друга. I will give my love an apple, - напевает он про себя, и не может сдержать смешка, а потом улыбается прямо в камеру, демонстративно строя ей глазки, потому что точно знает – L смотрит, он всегда смотрит, он еще не научился читать его, как раскрытую книгу, он еще чувствует это ненормальное, нездоровое притяжение. (прим. Переводчика: «I will give my love an apple» - строчка из песни Альфреда Деллера

L еще не догадался, что Лайта к нему тянет гораздо сильней. Но это даже хорошо, всего лишь еще одна ступень на лестнице к величию, еще одна улыбка в подтверждение собственной красоты, ловкости и ума, и всего того, что заставило L его заметить, и это просто замечательно, что единственный, кто ему равен – единственный, кто его не хочет.

«Лайт?» - зовет отец, и он тут же выныривает из своих грез, поворачивается к нему с показным вниманием, нацепляя на лицо безупречную маску, хотя глаза все еще выискивают спрятанные камеры. «Лайт, посмотри на меня».

Он смотрит на свое отражение в стеклах отцовских очков и думает о двух темных омутах стоячей безмолвной воды, и, если его воспоминания не врут, то получается, что холодная сталь – это и вправду признак страсти или даже любви. На этой мысли Лайт делает метафорический шаг назад, анализируя свои рассуждения, и понимает, что несколько часов сна за двое суток явно недостаточно для поддержания собственного психического равновесия. А потом у него проскакивает сонная мысль о том, что сегодня, наверное, снова будет дождь. Баптизм в крови, которую он еще не пролил, и все новое это заново открытое старое, восстановленное, видоизмененное Лайтом-которого-не-было, Лайтом-который-бы-мог-быть.

Потеря памяти вещь весьма коварная, и он никак не может точно вспомнить тот момент, в который решил, что сдача с потрохами и Тетрадью – это хорошая идея, но, опять же, Лайт себя просто недооценил, ведь он не простой-обычный-скучный смертный, он бог. А L тогда дьявол, и сравнение идеально, потому что Люцифер был самым прекрасным и самым любимым из всех ангелов господних. Носитель света, думает он, и снова смеется, потому что родители дали ему такое правильное имя, и хоть Лайт не знает имени L, глубоко внутри он уверен, что оно такое же подходящее, о тенях, молчании и экзотике, вибрация гласных и гортанный раскат звуков чужих языков.

Лайт всегда был мечтателем, и в нем всегда было достаточно страсти, чтобы превратить эти мечты в реальность. Он думает об обрывке тетради в наручных часах с секретом и об одиноком мальчике с другой стороны камеры наблюдения, и о девочке с глазами чистыми настолько, что она видит жизнь, равно как и ее продолжительность, и да-а-а, он из падали сделал конфетку, а потом присвоил себе, и гори оно все синим пламенем.

Два с половиной часа за последние сорок восемь, подсчитывает Лайт, может, чуть больше. Вот в чем причина расплывчатости силуэтов и спутанности мыслей.

Тут немного одиноко, в этом тумане, в этой тишине без единого звука, которые он так привык слышать. Шуршание одежды и легкий скрип половиц, и гудение флуоресцентных ламп, но нет ни перезвона китайского сервиза, ни хруста сминаемых пальцами сахарных кубиков, ни звона восьмиметровой цепи от любого, даже самого незначительного, движения.

Когда Лайт снова выныривает из потока собственных мыслей, то замечает, что Сойчиро внимательно за ним наблюдает с каким-то усталым, настороженным выражением на лице. «Лайт…сынок…»

«Отец?» - отвечает он. «Я…прости, мне как-то…нехорошо сейчас. Никак не могу сконцентрироваться». Да, это прозвучало правильно, думает Лайт, как раз в стиле прилежного серьезного мальчика, каким он был когда-то очень давно, и налет неуверенности в голосе успокоит все отцовские страхи. Все осталось по-прежнему и, в то же время, все поменялось, и сколько его актерских замашек прочно вошло в привычку, и на сколько хватит его самообладания поддерживать игру? Но земля усеяна осколками разбитых масок, и во всем мире только Миса и L способны дотянуться до Лайта через это минное поле и вывернуть его наизнанку. Снова.

«…Ты в порядке? Может, отдохнешь?»

Да. Да. Лайту необходимо спать по восемь часов в сутки, чтобы поддерживать себя в форме как ментально, так и физически, но он живет бок о бок с бессонницей в человеческом обличье, и слишком много сахара на вкус похоже на яд, на ломку без адреналиновых оргазмов, на боль от ожогов от слишком жестокого света, который ничего никому не прощает. У него слезятся глаза и недовольно бурчит живот, потому что все, что он съел сегодня – это яблоко и кусочек пирожного, и пусть Лайт не совсем человек, но и не шинигами, он не может выжить на одном кровавом бульоне.

Но думает, что был бы не против попытаться.

«Со мной все в порядке, пап. О чем ты хотел поговорить?» Отполированные, гладкие реплики слишком похожи на откровенную отмашку, и он морщится от звука своего ровного голоса, от ошеломленного выражения на лице Сойчиро. Рассеянность существенно портит качество игры, тут нет его прямой вины, но этот маленький промах слишком многое раскрывает, слишком многое объясняет, и все, что на данный момент может сделать Лайт – настороженно ждать реакции. Никто, кроме нескольких избранных, не должен увидеть лицо под маской, и особенно не этот человек, но если все и так рушится, то почему бы не сделать из этого замечательный спектакль?

В другое время, в другой компании Лайт бы рассмеялся, но, глядя на сжатые кулаки отца, он понимает, что сейчас это не лучшая идея. Он уже очень давно не видел Сойчиро в таком состоянии, и потому опускает ресницы, честно пытаясь хоть как-то прикрыть очевидное. «Я имею в виду… Я знаю…ты теперь наверняка меня стыдишься, и…» - Лайт с шумом втягивает воздух, - «Прости меня, я не это хотел сказать, просто.. Я.. Я просто хочу, чтобы все было как всегда, знаю, что не должен, слишком многое изменилось, но все равно… Прости».

Отец окидывает его долгим внимательным взглядом, и Лайт вспоминает оглушительный щелчок предохранителя, рыдания Мисы ему в плечо, ногти, впивающиеся в ладони и страшное, ужасающее бессилие. Безвольная глупая кукла, которую дергает за нити куда более изворотливый ум, но в тот момент он, по крайней мере, действительно боялся своего отца.

Отвратительно, думает Лайт и вспоминает тонкую холодную улыбку L. Когда-то у него от одного ее вида перехватывало дыхание и увлажнялись слезами глаза, но и сейчас он помнит, что, несмотря на боль и обиду, был искренне восхищен таким жестоким и красивым решением.

Боже, он просто без ума от него.

«Я знаю, ты для меня хотел не такого будущего», - говорит Лайт, и это правда, потому что его отец хороший человек, всегда им был, а Лайту совсем не сложно соврать, это все равно уже ничего не изменит.

«Лайт…скажи мне только, почему?»

Лайт хмурится в сторону отчаянно сдерживающего свои эмоции отца и тяжело вздыхает. Разговор еще не успел начаться, а он уже на взводе. «Разве это важно? Я сдался добровольно как раз потому, что больше так не думаю», - его ложь совершенна, слова полны искренности, а глаза смотрят прямо, усталые, отчаянные и молодые, такие молодые.

На самом деле Лайту скучно и хочется спать, а еще он немного зол, что L его бросил вот так, но отцу об этом знать совсем не обязательно, а если L сам не разгадает его игры, то он заслуживает быть обманутым.

Взгляд обеспокоенного родителя, который он получает в ответ, весьма предсказуем, и это тоже скучно, но отец давно потерял на Лайта любые права, а тот пытался ускользнуть от его опеки с тех пор, как научился говорить. Лайт никогда не был частью своей семьи, никогда им не принадлежал, и только встреча с L, невероятная, ошеломляющая, как внезапный удар по почкам, вдохнула в него тягу к жизни. Все, что он мог взять от Сойчиро, Лайт давным-давно уже взял, все, чему мог научиться – давным-давно научился, и в этом плане отец сослужил ему хорошую службу. Такой удивительный человек, гордый, страстный, жаль только глупый. «Конечно, важно!»

Лайт отворачивается, смотрит на камеру, сквозь стекло, пластик и металл, на единственного в этом мире человека, который его понимает. «Я не согласен», - все, что он отвечает. «Не думаю, что ты поймешь, что именно во мне поменялось. Я сейчас могу только извиниться. И…не за то, за что тебе бы хотелось услышать извинения».

Отец напрягается, но Лайт только вздыхает устало, скучающе, и начинает ритмично постукивать пальцем по столу – ‘уведи меня отсюда’ на азбуке Морзе.

«Лайт», - снова начинает отец, - «скажи, это мы что-то…»

«Пап», - прерывает он сухо. «Я не псих, вы с мамой тоже ни в чем не виноваты, я в полной мере осознавал, что делаю, уже спустя неделю после того, как нашел Тетрадь, и не жалею ни об одном принятом с тех пор решении».

«…Лайт…»

Он уже на ногах, лицом к двери. «Я знаю, что был неправ, и прости, что оказался не тем, кем ты думал». Он замолкает на мгновение, а потом легко улыбается отцу через плечо. «У тебя все еще есть Саю», - мягко, немного грустно. «Она нормальная».

Лайт внимательно наблюдает за тем, как впиваются в Сойчиро ядовитые слова, как болезненно дергается жилка на его шее, и думает о темном, довольном шепоте L - маленькая зубастая тварюшка. А потом удовлетворенно улыбается, потому что это опьяняет – видеть, как рушится чей-то мир, и, несмотря на камеры и наручники и пулю с восхитительной гравировкой ‘Лайт Ягами’, он никогда раньше не чувствовал себя таким свободным.

«…ты сказал, Саю нормальная. Что ты имел в виду?»

Лайт рассеянно пожимает плечами. «Ммм? Ну, потому что так и есть, пап, ты же знаешь, что она совсем не такая, как я».

«…как ты», - эхом откликается отец, складывая руки на коленях. «Лайт…что у тебя за отношения с Рюузаки?»

Лайт смотрит на него очень долго, неестественно замерев, чувствуя, что еще немного – и абсурдность ситуации доведет его до истерических похихикиваний. Подумать только, не смотря на все, что он сделал, не смотря на весь его ум и сумасшествие и тысячи смертей, отец все равно воспринимает его, как ребенка. Одуреть можно. Справившись с шоком, Лайт тут же корректирует свое поведение, подстраиваясь под услужливо подкинутую иллюзию неловкого подростка. «Он мой лучший друг, пап, ты же знаешь, я только из-за него смог…»

Сойчиро выглядит очень старым и очень, очень уставшим и, быть может, он не настолько глуп, как он думал поначалу. «Я не слепой, Лайт, и не дурак».

…интересно. Он не думал, что у отца хватит смелости завести такой разговор, по крайней мере, не напрямую, но, честно говоря, Лайту наплевать на его возможную реакцию. Какое она имеет значение?

Ведь скоро весь мир ляжет у его ног.

Лайт закрывает глаза и просто дышит несколько долгих мгновений, а открывает их уже с легкой улыбкой. Она не для отца и не для L, она для него самого и для нового мира, о котором он не забыл. «…он меня понимает», - отвечает Лайт мягко. «Даже если бы он умер, то все равно остался бы для меня самым важным на свете человеком».

«…Лайт…»

«Он всегда знал, что я Кира», - прерывает он. «Всегда».

«…ты сдался сам», - медленно произносит Сойчиро. «И я горжусь тобой за этот поступок. Жизнь в тюрьме будет…»

«Я убил двенадцать агентов ФБР» - вставляет Лайт мягко, ровно, спокойно, - «которые всего лишь делали свою работу. Но они мне мешали. И сделал я это только ради того, чтобы произвести впечатление». Он изгибает губы в улыбке, насквозь пропитанной искренностью, ликованием победителя и сладким, ядовитым удовлетворением. «Я убил их, потому что игрался с L, и он знал об этом с самого начала». Лайт наблюдает за своим отцом сквозь свои длинные, длинные ресницы, откровенно упиваясь тем, как тот отшатывается, как на лице его сменяют друг друга изумление, разочарование и, наконец, отчаяние. «Он не даст мне сесть в тюрьму, но и на волю не отпустит».

Сойчиро замирает, пытаясь вернуть свое самообладание. «Я не могу доверить этому человеку твою безопасность», - в конце концов, выдавливает он, и Лайт просто не может сдержать искренний смех.

«Обо мне можешь не беспокоиться», - мягко вздыхает он, отсмеявшись. «Он никому не даст меня убить, а я никому не дам убить его. Это только моя привилегия».

«Лайт…»

«Отец».

«…что с тобой произошло?»

Лайт склоняет голову набок, опрятный и спокойный, и складывает руки на коленях, зная, что звон цепи на наручниках будет неприятен его отцу. «Ничего, отец. Совсем ничего».

В глазах Сойчиро стоят слезы, а Лайт смотрит на него и понимает, что ничего не чувствует по этому поводу.

Эта маленькая комната и этот маленький мир так ограничены, так незначительны, и этот мужчина тоже всего лишь человек, не больше. Хороший человек, преданный муж, отец, которым он когда-то восхищался, но Лайт давно уже вырос и сам достиг всего, к чему когда-либо стремился.

Мечты Сойчиро Ягами умирают, и он наблюдает за этим, подавляя желание начать постукивать ногой по полу от скуки. Лайт не понимает, почему все это так затянулось – какие бы иллюзии отец не питал, они все должны были издохнуть страшной, а, главное, быстрой смертью еще три часа назад.

Когда он выходит вслед за отцом из кабинета, L уже ждет снаружи. Лайт чувствует как сразу же наливаются расслабленной тяжестью его веки, и маска покорного сына соскальзывает с лица, обнажая самодовольную улыбку, а в позе появляются нотки ленивого приглашения.

Он слышит, как где-то на заднем плане отец давится шокированным вздохом – от ужаса, что ли? Сойчиро всегда был слишком ослеплен Лайтом, чтобы заметить Киру вот так, без прикрас, и он никогда не видел, как Лайт ведет себя наедине с L, но, все равно, это не должно было стать таким уж сюрпризом. Отец же знает, все знает, так чего удивляться? Это упрямое, осознанное неприятие очевидного раздражает, потому что, серьезно, разве не понятно, что мир вращается вокруг него?

Шаг, толчок, и его спина прижата к стене, и он сладко стонет, прижимаясь ближе, прикусывая наглый язык у себя во рту, опуская руки ему на грудь и впиваясь пальцами в мягкую ткань.

Это, наверное, и есть счастье, думает Лайт смутно, и даже не вздрагивает, когда длинные тонкие пальцы предупреждающе смыкаются у него на шее, несильно, заставляя вздохнуть, заставляя улыбнуться.

Он укладывает голову L на плечо, провожая отца из комнаты сонным довольным взглядом.

«Скотина», - выдыхает он в его бледную, бледную шею, и его ласковый голос полон издевки, - «нет, ну какая же ты скотина».

«Знаешь, Ватари тоже тебя не одобряет», - шепчет L ему в ответ, и Лайт снова утыкается ему в плечо, заглушая свой смех. «С вероятностью в тринадцать с половиной процентов твой отец сегодня совершит самоубийство», - продолжает L, спокойно и рассудительно, и Лайт поднимает голову и выводит ‘какая жалость’ у него на губах.

Его отец хороший человек, именно ради таких, как он, Лайт хотел построить новый мир. Жаль, конечно, не все это понимают, но ничего не поделаешь.

Если понадобится, он пришлет ему на похороны много красивых цветов.